Just advertisingThere are some lines: Marxism cancer eats the State, as rust - the rifle barrel. And crowds of impostors unsuited to the impoverishment of the country is driven! It sounds true... Read more - Songs on the music and arrangement. So, it all started with the «Skomorokhov» in 1966, where you played with Gradsky, Buynova and Shakhnazarov. What began themselves «Skomorokhs»? and the music!



Первые из могикан

(Судьба и рок Александра Буйнова)

Фрагменты из книги "РОК ИЗ ПЕРВЫХ РУК"
Николай Добрюха
Москва, "Молодая гвардия", 1989
Живая коллекция

И вот наступил час, когда пришлось решать даже такой сумасшедший вопрос: девятый класс или музыка? И... я бросил школу. С тезкой Александром Градским отправился в свои первые настоящие гастроли. Осталось яркое воспоминание от первой встречи с ним: Градский в светлой заячьей шапке-ушанке, в пальто, расхристанный весь, зато у него уже была настоящая битовая гитара. Называлась она "Клира". Знаменитая очень гитара. Мы на ней много и многое поиграли. Ничем другим тогда он особенно не выделялся, как, впрочем, и я. В моей памяти рисуется такая картинка: МГУ, главное здание, кажется, клубная часть, Градский и я садимся на мраморные ступени, это прямо внутри здания, вокруг нас сразу собирается толпа, и мы начинаем петь песни "Битлз", а студенты начинают нам подпевать и. аплодировать. Шел 1966 год.
Вскоре мы объединились в группу "Скоморохи". Кроме нас, в нее вошли: Владимир Полонский (ударные инструменты) и Сапожников (бас-гитара), однако совсем скоро его заменил Юра Шахназаров. Первое время я за неимением органа "долбил" на фоно. Соло-гитару и вокал взял на себя Градский, впрочем, при необходимости пели все.
Мы еще не назывались "Скоморохами", хотя уже выступали втроем: Градский, Полонский и я. Это было в какой-то школе - Градский кричал без микрофона так, что было слышно на все здание. А я так громко старался играть на фоно, что ломались молоточки... Полонский изо всех сил молотил на барабане, и мне, чтобы было слышно, приходилось брать в руки эти молоточки и долбить ими по клавишам. "Завод" был страшный! При этом надо было и топот ног перебить...
Кто первым предложил назваться "Скоморохами"? Кажется, Градский! До "Скоморохов" каждому из нас уже довелось где-то поиграть. Например, я, кроме школьной, уже поработал в одной из групп МГУ, носившей крутое название "Кварки". Пригласил меня туда студент Олег Бурыкин, кажется, с физфака. Играл он на соло-гитаре, а я тогда впервые попробовал играть на "басах". В "Кварках" была бас-гитара с металлическими виолончельными струнами. Мы отыграли несколько концертов, один даже в ДК МГУ. Именно Олег Бурыкин тогда очень повлиял на меня - он сказал: "Знаешь! Давай пиши песни, а я буду делать тексты на английском!" Это меня поразило. Однако я решил попробовать... То были мои первые композиторские попытки. Сам я тогда до этого бы не додумался: какие могли быть русские битовые песни! Я тогда видел, что новая музыкальная культура приходит только с Запада.
Все же взялся попробовать - и неожиданно мои опыты оказались весьма удачными: две мои песни сразу запели (одну из них - "Шелковую траву" - Малежик поет до сих пор, другую - "Меня маменька вскормила" - Сашка Барыкин пел в "Самоцветах", как песню из спектакля "Город на заре" в постановке Геннадия Юденича). Что касается Градского, то он хаживал в МГУ в самую известную тогда группу "Скифы", которые, как мне приходилось слышать, играли в звериных шкурах и играли так, как никто. Особенно блистал соло-гитарист Сергей Дюжиков, работающий сейчас с Малежиком. Рядом с Дюжиковым гремели имена басиста с самодельным "басом" Виктора Дегтярева и Юрия Валова (настоящая фамилия, кажется, Малиновский), позже уехавшего в Америку и основавшего вместе с Александром Лерманом в Сан-Франциско русскую бит-группу "Юра и Саша", концерты которой, как сообщал летом 1976 года "Голос Америки", идут с полным аншлагом. Лерман же, видимо, один из самых способных из нашей рок-волны, уехал за границу позже, в декабре 1975-го, ярко заявив о себе перед этим и в "Скоморохах", и в "Ветрах перемен", и в "Араксе", и в "Веселых ребятах", и в "Добрых молодцах"... Говорили, он попал к суперзвезде 60-70-х годов Тому Джонсу. Так вот. Градский, уже знавший ко времени знакомства со мной "Скифов", свел меня с Дюжиковым, который, если мне не изменяет память, учился в университете. Благодаря Дюжикову в 67-м году я впервые увидел и услышал настоящий битловый диск, называвшийся "Сержант". До этого мое музыкальное битовое самообразование строилось только "на костях", больше шипевших, чем певших, но все-таки хоть как-то утолявших наш дикий музыкальный голод. От "Сержанта" я, конечно, обалдел.
Вспоминается, что и Градский рассказывал мне, как он до нашего объединения в "Скоморохи" уже поиграл и даже по-гастролировал в составе созданного им трио "Лос-Панчос" вроде бы по Донецкому краю. Все это производило впечатление, и мы, кроме обычных чисто музыкальных обязанностей, доверили ему роль менеджера "Скоморохов". Справлялся он с ней как заправский бизнесмен. Так что, наверное, в наши перестроечные времена ему в этом смысле мало пришлось перестраиваться. Скорее, он ощутил перестройку, как рыба, попавшая из болота в Мировой океан.
Репетиции "Скоморохи" проводили уже под воздействием прослушанных почти "в натуре" "битлов", то есть с учетом пластинок. Правда, "тренироваться" приходилось в каком-то сарае на страшном холоде. Позже мы перебазировались в МЭИ, где в те годы (67-68-й гг.) находили пристанище многие любительские бит-ансамбли. Отчетливо помню, как Макаревич со своей "Машиной Времени" и мы играли в МЭИ на разных этажах одновременно: мы - наверху, а он со своими - внизу. Примерно в те же дни на "роковом" горизонте появился один из первых рок-поэтов, Валера Сауткин, точнее, наш персональный "текстовик". На его слова тогда еще совсем юный Юра Шахназаров - между нами - "Шах" - написал, может быть, самый забойный из хитов того времени "Мемуары". Помнишь? "Скоро стану я седым и старым, вот тогда и напишу я эти мемуары..." Кстати, эта песенка уже в исполнении "Аракса" в 74-м году попала в известный фильм Данелии "Афоня". В фильме на танцах играет как раз "Аракс" в составе Шаха, Лермана и Полонского. Двое последних к тому времени по стечению обстоятельств были вынуждены уйти из "Веселых ребят" в "Аракс", который по приглашению Марка Захарова, главрежа Ленкома, перешел в театр и таким образом где-то с осени 73-го года "превратился" из любительского в профессиональный. Но! Вернусь к нашему пристанищу в МЭИ.
Там мы, "Скоморохи", давали свои первые, нашумевшие на всю Москву концерты и устраивали сногсшибательные танцы. Естественно, инструменты доставали или мастерили кто как мог. Вскоре последовал ряд гастролей, в общем-то особого следа в моей памяти не оставивших, за исключением выезда во Владимир и выступлений по области. Там мы удачно поработали месяца два-три. Жили на квартире у Вилена Дарчиева. Он в этой "бодяге", в этой Владимирской филармонии, был и конферансье, и директор, и кто угодно... День у нас начинался с чашки кофе с молоком. Напротив квартиры виднелась реклама ресторана "Лада". Мы выпивали кофе и шли первым делом чинить дарчиевскую машину. Полдня мы чинили эту машину. Ну, конечно, не как опытные мастера, а просто чистили, драили, подкручивали ослабевшие гайки. У него была старая "Волга", и, разумеется, существенно вдохнуть в нее жизнь мы не могли, однако вкалывали над ней от души. Ведь благодаря этому у нас было надежное жилье, настоящая творческая деятельность и какие-то деньги. Правда, не совсем личные: большая часть из зарабатывавшихся и тогда, и позже денег вкладывалась нами в общий котел, который находился в диване на квартире у Градского на Мосфильмовской. Когда мы приходили к нему домой, Градский, бывало, открывал диван и говорил: "Вот наши деньги!" На дне равнодушно серели потертые и смятые рубли, трояки и пятерки, и совсем редко краснели замусоленные до неузнаваемости и когда-то розовые десятки. Деньги хранились у Градского, потому что из нас он был человек самый экономный: мог спокойно прожить на 30 копеек в день, впрочем, чаще всего он так и жил. Но самое главное, находясь у Вилена, мы имели четкую возможность репетировать в свое удовольствие столько, сколько сможем, и при этом не голодать: кофе и картошка, иногда со шкварками, нам всегда были обеспечены... Не помню почему, но Градский поиграл с нами там немножко и куда-то уехал. В общем-то музыкальное путешествие по Владимирской области принесло нам не только деньги (рублей по 500 на брата) и имя, но и дало профессиональный подход к делу.
Путешествуя по Владимирщине, мы по подобию ресторана, напротив которого жили, для хохмы временно называли себя "Лада". На заработанные деньги я купил себе орган "Юность", что по тем временам было для нас больше, чем драгоценностью. Так у меня появился первый по-настоящему битовый уже электромузыкальный инструмент.
По возвращении в Москву мы по Чуковскому создали "Муху-Цокотуху", как я теперь понимаю, первую в Москве, а может, и в мире, рок-оперу, хотя тогда мы ее такой совсем не считали, потому что само слово "опера" для нас плохо сочеталось с уникальной музыкой "Битлз". Писали эту рок-оперу, как и "Гимн "Скоморохов", все вместе, и мне непонятно, почему вдруг Градский, выпустив пластинку с гимном, поставил под ним только свою фамилию. Есть у Саши такая манера... Когда писался "Гимн "Скоморохов" - это было у меня дома,- с нами рядом находились и Лерман, и Шахназаров, и они-то не дадут соврать! Короче говоря, первую часть написал Градский, а вторую часть написал я. Я обиды не держу, но факт есть факт.
Популярность "Скоморохов" росла с бешеной скоростью. Откуда-то у меня появились красные сафьяновые разрисованные сапоги с загнутыми носами. Кто-то подарил старые и жутко потертые джинсы. Тогда "блюджинс" было что-то потрясающее. Кстати, под конец они истрепались так, что им бы позавидовал даже вождь московских хиппи по кличке "Солнце". Градскому же с Полонским они показались слишком вызывающей претензией на свободу, и они хором потребовали моего отречения от таких "проамериканских" штанов. Мой протест не был принят... Короче говоря, а дело было во время гастролей, в гостинице,- сняв перед сном свои ненаглядные "блюджинс", я с явным чувством превосходства перед остальными "Скоморохами" торжественно повесил их на спинку кровати, потом улегся и с ощущением исполненного долга уснул. Однако утром джинсов на спинке кровати не оказалось. С вызывающей аккуратностью они были распластаны на полу. Я мигом вскочил и с ходу попытался надеть их, но увы... в руках оказались лишь клочки моих дорогих и незабвенных штанов. И тогда смехоподобное ржание в два голоса потрясло гостиницу. Оказывается, ночью Градский с Полонским прикрутили шурупами мои джинсы к полу так, что стоило мне их дернуть, как они тут же прекратили свое существование...
Другой достопримечательностью моего одеяния была рубаха, точнее, я надевал мешковину: буквально мешок с дырками для рук и для головы. Аналогично одевались и остальные. Вот такие мы были "Скоморохи". Иногда выступали раскрашенные до ушей. На барабанной бочке бросалась в глаза надпись "Скоморохи". Юра Шахназаров познакомился с нами и вошел в группу благодаря тому, что, учась в МЭИ, имел-возможность часто бывать на наших репетициях и тем самым быстро проявить свой талант в уже очень популярных "Скоморохах".
Этот хороший для меня период закончился в 70-м году.
Меня проводили в армию. Среди провожавших запомнились: Рита Пушкина, Валера Сауткин, Градский, Шах, Саша Лерман. Кстати, именно под влиянием Лермана я и написал "Шелкова ковыль, трава-мурава...". У Лермана были особенно яркие тогда песни а-ля рюсс. Мне кажется, хоть и много у Градского плюсов, а все же Лерман тех лет - фигура более колоритная и влиятельная. Его музыка - какая-то живая смесь ирландского, еврейского и русского, но с сильным российским акцентом. Остается только жалеть, что он не смог расцвести полным цветом на Родине, а отправившись на чужбину, оказался вынужденным жить по иным музыкальным и общественным традициям. Ведь, как известно, жить в обществе и быть свободным от него невозможно. Лерман, может быть, как никто в те годы, решился и запел бит на русском языке. Другие тоже пели, но чаще всего какой-то тупой и холодный официоз. А у Лермана была фольклорная, а значит, живая струя. Это у него здорово получалось, хотя он и был моложе нас. Жаль, очень жаль, что ему не давали дороги. В этом смысле судьба Градского, правда, не без его личной активности, сложилась куда удачней. Теперь и газета ЦК "Советская культура" величает его "патриархом русского рока". Лерман за границей, но он тоже не меньший наш патриарх.
Итак, у меня начался армейский период. Шах из дивана Градского, где находился банк "Скоморохов", "выбил" на это дело 70 рублей. Дальше, при всех моих сотоварищах по року, я был торжественно пострижен - на проводах состригли мои локоны, ими в мое отсутствие ребята обвешивали орган во время выступлений. Кстати, на нем стал играть Игорь Саульский, сын известного композитора; позже Игорь тоже эмигрировал в Штаты. В те тухлые времена многие из подающих музыкальные надежды разными правдами и неправдами выезжали на Запад искать свое место под солнцем. Шел май 70-го. Об этом ритуале с моими кудрями писал мне Градский. Он же на концертах с хохмой объявлял горячим поклонникам "Скоморохов", что волосы, которые вы имеете честь видеть, принадлежат нашему незабвенному Буйнову, он сейчас в армии, но эти волнистые пряди означают, что Буйнов всегда среди нас. Такие юморнухи обычно вызывали новый прилив восторга и аплодисментов, что, в свою очередь, придавало новую энергию "Скоморохам".

Только пришел из армии, как тут же с Градским поехали на гастроли в Куйбышев и Тольятти. Я еще был лысый. Но в "Скоморохах" не задержался и года, с лета 72-го по лето 73-го отыграл в "Араксе", снова, как и перед армией, оставив учебу в Гнесинском, потому что обучение в ходе практики я всегда предпочитал кабинетным пиликаньям.

Вспоминается единственное письмо в армию от Градского. Саша писал, что "все скурвились, что все дерьмо кругом, и что "Скоморохи" разваливаются. Короче говоря, быстрей возвращайся!". Когда я вернулся, то понял, что не "скурвились", а просто пришло время - люди повзрослели: кто-то женился, у кого-то ребенок появился, у Шахназарова, например... Образовались семьи, и, значит, надо было как-то определяться. А все эти юношеские задорные дела насчет денег в общую кассу так и остались задором, потому что мы до сих пор не знаем, куда наши деньги делись. Очевидно, остались в диване у Градского, у нашего бессменного "банкира". Это абсолютно точно. После гастрольной поездки в Куйбышев деньги наши также разошлись. Сначала Градский не хотел нам платить, потом заплатил какую-то мизерную сумму. Он, как любил утверждать, всегда думал о будущем группы, но, оказалось, не о нашем будущем, а о своем, поскольку, будучи менеджером с нашего согласия, он автоматически и самих "Скоморохов", как творческую единицу, выдавал за сугубо свой удел. В общем дело кончилось распадом старых "Скоморохов", а новые, как известно, толком не состоялись, хотя позже и вышли "скоморошьи" пластинки. Эти пластинки в действительности отражали то, чего нам совместно удалось достичь в наши лучшие дни,- пластинки были только отзвуком старых "Скоморохов". Сейчас, конечно, на все это наплевать, но тогда это нас разъединило. Хотя мы и были в обиде, но не из-за денег, потому что тогда не за деньги играли...

Начальнические должности меня как-то не интересовали, да и не чувствовал я в себе такой струнки. Зато, скажем, Саша Градский это очень любил, а Шах... так тот позже вообще стал великим администратором - как-то на гастролях даже во сне командовал... Шучу. Ну да ладно.






Яндекс.Метрика