Just advertisingIt would be concluded as a whole orchestra. He takes a guitar, and we have nothing. He can sing and the orchestra, and under any structure. This is a person - and the lyrics and the music that he writes, and outlook on life, and rejection, solid, long-standing opposition to any dirty tricks... Read more - Рым болты ТК Технокомплект. . Смотрите металлический крест на могилу цена здесь. Songs on the music and arrangement. So, it all started with the «Skomorokhov» in 1966, where you played with Gradsky, Buynova and Shakhnazarov. What began themselves «Skomorokhs»? and the music!



Игорь Манцов:

О Градском и Ободзинском

По материалам: Деловая газета "Взгляд"

Октябрь, 2005 г.
О Градском и Ободзинском

Игорь Манцов (1966)
закончил сценарный факультет ВГИКа (1996).
Как кинокритик печатался в "Искусстве кино", "Консерваторе", "Новом мире", "Русском журнале", "Сеансе", работал редактором журнала "Киноведческие записки".
Участвовал в создании "Энциклопедии новейшей истории отечественного кино 1996-2000".
Точен, остроумен, порой мизантропичен, энциклопедически образован.
Кино для Манцова - повод для размышлений об истинной сути вещей и событий.
Бытовая феноменология разрастается у него до новой антропологии, в формировании которой участвует каждый из нас.
Живет в Туле.

«Читая «Анну Каренину», я вдруг почувствовал, что это – уже старинный роман. Когда я читал его прежде, это был современный роман, а теперь – произведение древней культуры… Теперь, в эпоху советских девиц, Балтфлота, комиссарш, милиционерш, кондукторш, те формы ревности, любви, измены, брака, которые изображаются Толстым, кажутся допотопными».


Такими словами 28 июня 1920 года знаменитый критик Корней Чуковский попрощался с ушедшей эпохой, подвел черту. Я припомнил чуковскую дневниковую запись недавним осенним вечером, когда по телевизору одновременно запустили в эфир программы, посвященные двум лучшим мужским голосам 70-х, – Ободзинскому с Градским.

Вынужден был как дурак суетливо прыгать с одного канала на другой, материться! Судьбы кумиров моего раннего детства и юности взаимоналожились. Тем самым замкнулись два оголенных провода. Где-то за спиной сильно рвануло. Ближе к полуночи догадался, что семидесятых больше нет.

Часа три просидел в наушниках, гоняя записи одного и второго. Еще вчера парни были живее всех живых, как вдруг превратились в древнюю культуру, в раскопки и руины.

Тут, несомненно, событие знаковое, полное смыслов. Ободзинский умер, кажется, в 97-м. Десять последних лет не пел, не выступал, в лучшем случае работал вахтером на галстучной фабрике, в худшем – пил со всеми окрестными алканавтами. На досуге слушал старые пластинки. Никуда не рвался. Никого ни о чем не просил. Похоже, кротко ожидал смерти. Ободзинский был предъявлен в формате заунывного телефильма, достаточно беспомощного и совершенно неадекватного масштабу его дарования.

«Вынужден был как дурак суетливо прыгать с одного канала на другой, материться!» Напротив, Градскому устроили пышное чествование в телестудии с привлечением случайных обывателей, славословящих приятелей и даже двоих градских детей. Изрядно располневший певец не стеснялся пить пиво и, похоже, с чувством глубокого удовлетворения коллекционировал бесчисленные уверения в совершеннейшем к нему почтении.

Его не смутило сколь пафосное, столь и бессмысленное звание «отец русского рок-н-ролла». Ему понравился безвкусный скетч, из которого следовало, что участники квартета «Битлз» будто бы однажды признали абсолютное первенство русского музыканта, то бишь Градского, будто бы говорили «O, Gradski! Superstar!», что-то такое. Наконец, он искренне порадовался стилизованным сертификатам, вроде как подтвердившим его приоритет в области публичного употребления словечек «совок» и «журналюга».

Два, в сущности, гения отечественного масскульта: мертвый и живой, трагический и успешный. Что называется, два мира – два Шапира. Жалко, однако, обоих. А как ослепительно все начиналось! Казалось, дивный новый мир не за горами.

Валерий Ободзинский

Давид Тухманов (фото ИТАР-ТАСС)

Александр Градский (фото ИТАР-ТАСС)



Сегодня это представляется невероятным, но в эпоху раннего застоя, с середины 60-х, один за другим прорывались по-настоящему талантливые молодые люди и девушки, почти дети. Их было много-много, счет шел на десятки, на сотни выдающихся голосов.

Субкультура ВИА поспособствовала тому, что голоса эти не пропали во дворах и подъездах, но позвучали, порадовали, сохранились на виниловых дисках и пленках. Несмотря на засилье идеологии, в общественном сознании и в самом воздухе эпохи преобладали жизнестроительные настроения. А не похоронные, как теперь.

Никогда не забуду, как в семилетнем возрасте услышал по радио, в знаменитой воскресной передаче «Встреча с песней» номер «Жил-был я» с первого авторского альбома Давида Тухманова «Как прекрасен этот мир». Едва зазвучали грозные вступительные аккорды, едва приступил к делу решительный голос неизвестного исполнителя, как раз таки Градского, ребенок оторвался от солдатиков, вплотную приблизился к радиоточке, замер и заслушался. Чтобы через четыре минуты вернуться к солдатикам совсем другим человеком.

Я носил в себе этот опус на стихи Семена Кирсанова лет пятнадцать, пока не купил изрядно потертую виниловую пластинку за какие-то баснословные по тем временам деньги. Оказывается, запомнилось все – темпы, обертона, особенности интонирования, нетривиальная отделка, то бишь аранжировка! Эта песня воспитала меня, перепахала.

Карл Мангейм: «Как в количественном, так и в качественном отношениях данные, сообщенные путем сознательного обучения, не столь уж важны. Все те установки и идеи, что продолжают удовлетворительно действовать в новой ситуации и служат основным инвентарем коллективной жизни, передаются и транслируются неосознанно и неумышленно: они как бы просачиваются от учителя к ученику, а те об этом не подозревают. То же, что сознательно изучается или внедряется, – это вещи, которые в ходе времени каким-то образом, в какой-то момент становятся проблематичными и поэтому располагают к рефлексии». То есть сначала вызывают сомнения, а потом и вовсе вымываются из головы!

Сколько было Градскому в 71-м, когда он записал этот непререкаемый шедевр?

Мало, совсем мало.

Худой и самолюбивый, он сразу прыгнул выше чьей бы то ни было головы. Пару месяцев назад я случайно услышал по радио еще один привет из 70-х – бодрую песню неизвестного мне советского композитора «Ничей», где молодой Градский умудряется на одном вдохе-выдохе сменить интонацию семь или восемь раз!

Почти одновременно случилось другое потрясение. В фонограмме американского фильма «Золото Маккены» некий Валерий Ободзинский, которого почему-то никогда не было в телевизоре, спел на стихи Леонида Дербенева умопомрачительную песню, очень скоро затмившую в общественном сознании саму картину, по-своему замечательную. Фигурально выражаясь, полстраны раз за разом отправлялось на фильм единственно для того, чтобы в начале и в конце двухсерийного приключенческого опуса приобщиться к невозможной, к немыслимой манере Ободзинского!

Высшие достижения одного и другого связаны с именем Давида Тухманова, человека, написавшего, кажется, половину отечественных шлягеров-шедевров. Во всяком случае не меньше трети.

Когда в 75-м вышел альбом «По волне моей памяти», его целыми днями, по кругу, без остановки крутила радиоточка тульского парка культуры и отдыха. «Что это такое, как это вообще может быть?!» – внезапно сформулировал девятилетний я в надежде, что старший приятель чудесным образом примирит серую окружающую действительность с этим праздником, с этим даром богов. Приятель был осведомлен не больше моего, однако, выкрутился, сформулировав предельно точно и даже тонко: «Понимаешь, это сочинил один очень хороший человек».

Я запомнил эту минуту и эту формулировку на всю оставшуюся жизнь.

Вот оно что – прогрессивную эстетику невозможно воплотить вне системы определенных этических координат. Вне конкретного социального заказа. В отрыве от крови и почвы. Чтобы случилось эстетическое чудо, к нему непременно должны приложить руку попросту «хорошие люди», а не купленные сволочи, работающие в режиме «чего изволите».

Давид Тухманов (фото ИТАР-ТАСС) В 70-е, наперекор замшелым социалистическим догмам, в стране впервые начала складываться здоровая массовая культура городского типа. Вот ее базисные категории: движение, скорость, эмоциональность, разделение труда и т.п. Все-таки выдающиеся опусы Тухманова – это не «один хороший человек», а целая бригада: композитор, поэт, вокалист, музыканты, звукорежиссер, неглупый редактор и т.д.

Итак, эстрада откликнулась на новый социальный заказ оперативнее и эффективнее других видов искусства. Всегда узнаваемые песни Тухманова – это же вечные двигатели, своеобразные «машины по уничтожению времени» (структуралистское определение мифа). Композитор обязательно акцентировал каждую секунду звучания, помечал ее, отличал от предшествующих и предыдущих секунд. Песни Тухманова – вот настоящая альтернатива позднесоветскому застою, пускай записные диссиденты утрутся!

Аналогично работает сугубо городская по происхождению комикс-культура: ракурсы должны быть предельно выразительны и, главное, ни в коем случае не повторяться, чтобы не затащить потребителя во временную петлю.

Тухмановская песня несется вперед со стр-рашной всепобеждающей энергией, тащит за собой слушателя, требует от него соинтонирования и включенности в процесс движения. Так называемый смысл обеспечивается не претенциозными декларациями, текстовками, но незаметной – точно по Мангейму – работой всей художественной структуры.

Однако в начале 80-х Степь взяла реванш. То, что до сих пор принято считать прорывом, на деле было редукцией, катастрофой. Так называемый советский рок, включая «Машину времени» с ленинградским рок-клубом, исходил из приоритета так называемой мысли, идеи. Вдруг стало модно выйти на авансцену в одиночку и дурным непоставленным голосом спеть претенциозные куплеты собственного сочинения.

С непременной фигой в кармане.

С намеком.

Господи помилуй, многостаночник, сделай удовлетворительно что-нибудь одно, угомонись! Какое там – пошла писать губерния. Лично я из всего нашего рока 80-90-х выношу одного Цоя.

Итак, вместо капиталистического разделения труда – архаичное натуральное хозяйство, где каждый сам себе швец, жнец и на дуде игрец! Мигом исчезли качественные мелодии, голоса, эмоциональность, которую так хорошо научились делать в 70-е наши лучшие композиторы-эстрадники. Перестали работать обязательные для развитой городской культуры жанровые клише. Вместо этого в так называемых композициях стали появляться ползучие мысли.

Помню, как в 82-м один приятель с жаром доказывал мне, что песня Андрея Макаревича «Марионетки» – это разоблачение советского общественного механизма и зубодробительный удар по системе. «Кукол дергают за нитки…» Понимаешь? Ты понимаешь?! Это же Политбюро дергает нас всех за нитки! Это же прорыв!» – орал он как бешеный, в свою очередь яростно дергая меня за рукав.

Но я был непреклонен. Мне нравились ВИА «Синяя птица» с Сергеем Дроздовым, ВИА «Лейся Песня» с Владиславом Андриановым, «Эти глаза напротив» Ободзинского и даже чуточку ангажированная властью, но от того не менее гениальная «Родина моя» Тухманова в исполнении Софии Ротару и большого детского хора.

Говорю: «Твоя заветная песня никакая не политическая, просто скучная. Плохо же сделано! От фальцетов меня тошнит. При чем тут Политбюро? Даже «Золотой ключик» с Карабасом-Барабасом актуальнее и смелее».

До сих пор не может мне простить.

Ты, говорит, своей непреклонностью заронил в мою душу семена неверия в русский рок! Да, заронил. И не напрасно. Сегодня приятеля отличают трезвость мышления и эстетическое чутье. А если бы вершиной вершин для него продолжали оставаться фальцеты с марионетками? Было бы другое. Грустное.

Александр Градский (фото ИТАР-ТАСС) Когда, пропиарившись, так называемый русский рок набрал обороты, резко понизилась планка. Ободзинский отправился дежурить на галстучный завод. Гениальный, но невостребованный Тухманов на много лет уехал в Германию. Александр Градский, сочинивший отличную сюиту на стихи Поля Элюара и хорошую сюиту на стихи Николая Рубцова, принялся писать злободневные куплеты собственного сочинения. Читал одно его интервью: «Я понял, что стал Поэтом», что-то такое. Бесконечно жаль. На фоне Тухманова Градский и композитор-то никакой, а его рифмованные газетные передовицы на злобу дня и вовсе удручают.

Я говорю эти неприятности от очень большой любви! Мне хотелось бы, чтобы неподражаемый Александр Градский снова запел хорошие чужие песни, кондовый масскульт про любовь-морковь. И даже про яростный стройотряд. Степь должна отступить. Я всегда, всегда знал, что будет обвальное переиздание нашей по-настоящему великой эстрады 70-х. Что Тухманов как минимум вернется на родину. И что Ободзинского публично признают лучшим отечественным исполнителем всех времен.

Та культура, которая сегодня кое-кому кажется допотопной, еще вернется. Потому что она крепко держалась на ногах, была попросту хорошо сделана. В отличие от необеспеченной качеством нынешней.

Когда Дима Маликов заунывно перепел «Кто тебе сказал», я посочувствовал новым потребителям, молодым. Я остро почувствовал, что теперешние «формы ревности, любви, измены, брака» скоро отомрут за ненадобностью, за бесчеловечностью.

Во-первых, это женский голос и это сугубо женская песня: «…Ночью я кричу, от горя я кричу, если снится, что меня не любишь ты».

Во-вторых, нашему поколению ее пела Нина Бродская. Прослушайте первоисточник, почувствуйте разницу, сделайте что-нибудь для страны.






Яндекс.Метрика