Just advertisingThe singer's voice ringing in prohibitively high register, his hatred, strength, faith! This episode of the vocal instrument then becomes - a kind of montage of several layers of music and noise. The basis of the whole - a bass ostinato rhythm (synth and drums). «The upper floors of the» built from the same time sounding the three greatest pieces of classical works, «Mass,» Bach's «Requiem» by Mozart and «The Rite of Spring» by Stravinsky... Read more - Songs on the music and arrangement. So, it all started with the «Skomorokhov» in 1966, where you played with Gradsky, Buynova and Shakhnazarov. What began themselves «Skomorokhs»? and the music!



Александр Градский:
«Я писал тебе письмо, как предисловие к книге»

На прошлой неделе умер один из родоначальников советской музыки Тихон Хренников. А незадолго до этого не стало Аркадия Петрова. Петров был известен меньше Хренникова, но в 70-х именно он, ведущий программы «Метроном» на радио «Юность», теоретик джаза, журналист, вывел на музыкальную орбиту звезду Александра Градского. Теперь Градский вспоминает об ушедшем друге.


По материалам: "ЖИЗНЬ"

№30 (538) от 20.08.2007
Аркадий Петров и Александр Градский


Дорогой Аркаша!

Я решил написать тебе письмо.

Известно, что в старину это был чуть ли не единственный способ общения (помимо живой беседы, естественно).

Никогда не писав тебе и практически никому ни писем, ни записок, я находился в некотором замешательстве, так как, сам понимаешь, эпистолярный жанр ныне почти забыт.

Постараюсь, однако, преодолев его (замешательство то есть), передать в письме все, что в живой беседе с тобой высказать не удается.

И вот почему.

Во-первых: ты намного больше меня знаешь (или (и) помнишь).

Сам понимаешь, для меня, человека самолюбивого и читавшего немало, такое признание в ином случае потребовало бы применения ко мне допроса третьей степени.

Во-вторых: ты один из очень немногих моих друзей, говорящих и пишущих на замечательном русском языке, в котором одно только правильное сочетание подлежащих, сказуемых, глаголов, прилагательных и т.п. способно привести собеседника и читателя в телячий восторг.

И в-третьих: наши встречи и разговоры в последнее время настолько редки, что даже короткий телефонный разговор уже подарок.

Ты всегда (аж с декабря 71-го года) казался мне взрослым и даже, прости, пожилым, несмотря на то, что при нашем знакомстве ты имел от роду около тридцати пяти, а значит, был лет на двадцать с хвостиком моложе меня сегодняшнего.

Подобный случай довольно редок, учитывая то сверхъестественное обстоятельство, что эта взрослость чудесным образом сочетается в тебе, по сей день, кстати, с каким-то детским, даже наивным восприятием мира вокруг и внутри нас.

Наверное, ты с успехом мог бы играть в самодеятельности Деда Мороза или Санта-Клауса (в зависимости от музыкального жанра постановки), так как единственное, что у них видно, кроме бороды, усов, шапки, кафтана и т.п., — это добрые, понимающие глаза.

Причем понимающие и принимающие всех и вся, любые жанры и стили музыки, любых людей, иногда просто слабых, иногда откровенных негодяев...

Помню, как я тщетно пытался предостеречь тебя от общения с некоторыми из них, а ты подверг меня нежной критике, сообщив, на манер Михаила Афанасьевича, что злых или безнадежно злых людей на свете нет.

Я был неудовлетворен подобной твоей реакцией, однако ничего упрямой логике не смог противопоставить.

Ты появлялся в моей жизни в решающие моменты, которые без твоего в них участия могли бы и не стать таковыми.

Первый раз — на фестивале в Горьком, когда Гриша Либергал и ты были членами жюри первого в СССР рок-фестиваля. На предварительном прогоне перед конкурсным выступлением наша группа «Скоморохи» дала такого жара и перца, что комсомольцы-организаторы тут же «наложили в штаны», пытаясь не выпустить нас на сцену. Но вы с Гришей как-то мягко доказали им, что ничего страшного, ну выступят ребята, никто и не возмутится…

Мы «выступили» и забрали шесть первых призов из восьми (два остались у «Ариэля»), затем были сообщения об этом фестивале по Московскому радио, а также по некоторым западным СМИ, и комсомольцев выгнали из горьковского райкома… где-то они теперь… может, газом или нефтью торгуют, а может, сгинули безвестно и бесславно…

А дальше — ты организовал наши первые записи на радио, наврав начальству с три короба про то, какие мы хорошие да безобидные, дескать, в текстах сплошная классика, Бернс—Маршак…

А ведь эти записи (конца 71-го — начала 72-го) вошли во все мои издания именно в том виде, в котором были записаны в 2-й студии ГДРЗ с твоей подачи.

В эту же студию, спустя некоторое время, именно ты привел Кончаловского, изящно объяснив ему, что его будущий «Романс о влюбленных» без Градского просто невозможен. Он поверил, а результат всем известен.

Нашумевший фильм, затем моя «Звезда года» журнала «Мюзик Уик», «Биллбоард» и т.д.

Таким образом, ты «запустил» меня в этот мир, в котором я уже и сам начал кувыркаться и пытаться себя проявить.

А «Русские песни»? Да, я уже окончил Гнесинский институт как вокалист, поступил на композицию в Консерваторию к Хренникову, изучал фольклор у Рудневой, записал пять песен из будущей сюиты, но кто сказал мне, что сюита не завершена, кто сказал, что чего-то недостает? Ты, Аркадий Евгеньевич!

Ну я и дописал еще три части.

Дальше — больше. Все последующие годы ты меня везде «нагнетал»: продолжались записи на радио, первые профессиональные записи рок-музыки в СССР, появлялись твои статьи о нас, о других группах. Ну какого черта ты, сугубый классик-консерваторец, ну на худой конец почитатель Штокгаузена, Шнитке, Губайдуллиной и, уж совсем странно, любитель и знаток современного джаза, еще и в рок-музыку вторгся?

А потому что тебе было всегда интересно новое, необычное и талан… Ну, умолчу из скромности, хотя в то время я ею не отличался.

Когда наконец тебя за смелость и находчивость (кажется, за Лешу Козлова, ну и в совокупности) начальство раскусило и выперло с радио — ты что, угомонился?

Не тут-то было. Ты продолжал, пользуясь связями и обаянием (в особенности среди молоденьких редакторш), везде и всюду отстаивать то, что казалось тебе необходимым в нашей музыкальной жизни.

Ты регулярно писал и печатал статьи, эссе, очерки и интервью, работал в нескольких изданиях, продолжал организовывать записи, заседал в худсоветах, звонил «кому надо», доказывал, при этом настойчиво и пытливо торчал на самых разных мероприятиях, концертах, презентациях, успевая всюду и везде, вследствие чего схлопотал то, что обычно получают все порядочные люди, и создал ситуацию, когда мы все так испугались тебя потерять.

Слава Богу — этого не случилось.

Аркаша! Ты давай, живи подольше! Не скажу «береги себя»: Галя тебя побережет гораздо лучше, чем кто угодно другой, в том числе и ты сам.

Аркаша! В нашей жизни так мало Дедов Морозов!

Так МАЛО!

Зато много неумелых, претенциозных, полуграмотных критиков из разряда «чего изволите», бесконечно врущих на каждом углу о том или ином очередном «даровании», участвующих в бизнес-проектах, продающих душу (у кого она еще вроде была) за понюшку табаку или местечко под начальственным красным фонарем, который не греет никого, а светит вполне характерным светом.

Вот прочту эту книжку и в очередной раз удивлюсь твоему бесконечному знанию и профессионализму, твоей доброте и благожелательности.

Ты нужен, очень нужен, особенно теперь, здесь и надолго.

Твой А.Г.


P.S. Аркаша! Я писал тебе письмо, как предисловие (или послесловие) к твоей книге.

Ну что ты наделал? Махнул рукой на всех и оставил нас разбираться с сегодняшней околомузыкальной шушерой.

Кто теперь точно и емко оценит происходящее? Кому теперь я покажу первому свою оперу?

Как много прекрасных слов о тебе мы наговорили при последнем прощании.

Как мы все, твои друзья и родные, перебивая друг друга, стремились успеть высказать то, что часто говорили тебе, живому, но нам в этот момент казалось (и справедливо), что мало мы тебя любили, где-то не договаривая, где-то не до конца показывая свои истинные чувства.

Ты очень любил, когда тебя хвалили (естественно, по делу, без лести), и всем вдруг показалось, что ты даже улыбался, слушая все наши слова о тебе.

Наверное, мы еще не до конца поняли, что ушло вместе с тобой, и стремились говорить еще, еще что-то… пока…

Потом мы сели за стол и снова начали говорить о тебе; поставили к твоему портрету рюмку водки и кусок черного хлеба.

И знаешь, что странно: столько от тебя было в нашей жизни света и тепла, что никому в голову не пришло плакать или истерить.

Ты, даже ушедший, оставил для нас часть своего солнечного ума, искрометного интеллекта и подлинной интеллигентности, которой (что греха таить) почти уже нигде не встретить.

До свиданья, милый и любимый человек!

Дай нам Бог заслужить место ТАМ рядом с тобой.






Яндекс.Метрика